Калькирование в переводе: виды, методы перевода и примеры — OneKu

Арапова н.с. «кальки в русском языке постпетровского периода». введение |

Словарь  каждого живого  языка  развивается во  времени. Одни лексические единицы бесследно исчезают, другие, выпадая из  активного  употребления,  остаются  в языке,  пребывая как бы в состоянии анабиоза, третьи продолжают жить. Словарь постоянно пополняется новыми лексическими единицами.

  Пополнение словаря русского языка происходит в основном за счёт собственно русской словообразовательной, семантической и морфолого-синтаксической  деривации.  В меньшей степени пополнение русского словаря осуществляется за счет заимствований.  Интенсивность  проникновения  заимствований, как и источник заимствования, зависит от конкретных исторических причин (в основном экстралингвистического характера).  Калькирование как  способ  пополнения  русского словаря занимает маргинальное положение. Тем не менее, калькированных единиц в русском  языке достаточно много  и они заслуживаютспециального анализа.

  Кальки появляются тогда, когда возникает потребность в передаче понятия,  появившегося  в иноязычной  среде,  а прямое заимствование почему-либо нежелательно. В таком случае происходит заимствование словообразовательной или семантической структуры иноязычного слова. Заимствованная структура материально выражается исконными средствами языка-реципиента. Таким образом, в кальке органически слиты моменты заимствования  и оригинального  словотворчества.  Исследователи этого пласта лексики обычно делают упор на элементе заимствования в кальке (и поэтому рассматривают кальку как «скрытое заимствование»). Однако для понимания кальки как особой  лексикологической категории важен  не только (и не только) объект калькирования, сколько результат этого процесса, выразившийся в выборе тех, а не иных русских средств передачи иноязычного прототипа.

  Объект настоящего исследования — кальки в русском языке  нового  времени,  появившиеся  в последние  250—280  лет.  Специфика Петровских и послепетровских преобразований предопределила круг языков, из которых отбиралась лексика для прямого  заимствования  и  калькирования.  Это немецкий, голландский, английский, французский, польский языки, а удерживала свои позиции как язык медицины и фармакологии[примеч. – в данной статье будут упомянуты в основном кальки с немецкого, с других языков будут пропущены].

Это не значит, что процесс калькирования в русском языке начался именно в этот период. Как заимствования, так и кальки — результат межъязыковых контактов,  существовавших с глубокой древности.

  Реформаторская деятельность Петра Iимела одним из по­следствий значительные изменения в русской лексике. Дипломатические и торговые контакты с западноевропейскими стра­нами вступили в новую фазу, требовавшую хорошего знания европейских языков. Знакомство с социальными институтами Западной Европы, с достижениями ее науки и техники, ис­кусства и литературы потребовали создания русских эквива­лентов для новых понятий. Наплыв иноязычной лексики в Петровское время общеизвестен. Заимствовалось нужное и не­нужное. Затем поток заимствований отхлынул, оставив в рус­ском языке некоторое количество иноязычных слов, хоть и освоенных,  но  чужеродных.  Однако  среди  слов  с  русскими корнями  и  русскими аффиксами появились  новообразования по иноязычной модели — кальки.

В Петровское время   переводятся книги по разным отраслям знания. Значительную часть их составляют сочинения по военному искусству (фортификация, артиллерия) и мореплава­нию.  Военные нужды  заставили обратиться к  математике и астрономии.  Оружейное  дело  потребовало  знаний  в  области механики, физики и химии. Начиная с середины XVIIIв. количество переводных  книг  по  разным  отраслям  знания возрастает: на русский язык переводятся книги по медицине и смежным с нею биологическим наукам. Появляются пособия по логике,  риторике. Резко увеличивается ассортимент и тираж произведений художественной литературы. Все это вызвало в русском языке появление новых лексических единиц. Это хорошо иллюстрирует перевод книги В. Фонтенеля „Разговоры о множестве  миров»,   сделанный  Антиохом  Кантемиром  в 1730,  где  примечания  переводчика,  толкующие  значения занимают до трети всего текста.

Середина и вторая половина XVIII в. — период интенсивных инноваций в области русской лексики. Такого наплыва прямых  заимствований, как в Петровское время, уже не было, зато существенно возрастает количество калек, особенно в области научной терминологии. Не все кальки (как и не все прямые заимствования) этой эпохи удержались в языке,  однако многие обогатили русский язык и сохранились до настоящего вмени.

Однако пред­авшиеся А. С. Шишковым новые слова создавались по мо­дели калек, хотя архаист Шишков предпочитает старую мо­дель калькирования, сложившуюся в тот период, когда книж­ная  калька (и  вообще отвлеченная  лексика)  воспроизводила греческий  прототип.  Борьба  шишковистов  и  карамзинистов, воспринимаемая одними как борьба старого и нового, а другими  как русского и нерусского, широко освещена в лингвисти­ческой литературе. Заимствования этого периода изучены достаточно тщательно. Анализу подвергались также и „шишковизмы». И почти без освещения остались сложившиеся в тени этой борьбы безавторские и вошедшие в язык как бы стихийно лексические  кальки,  особенно  семантические.  В лингвисти­ческой литературе о них говорится, как правило, вскользь.

Середине XIXв. в этом отношении повезло гораздо боль­ше.  Фундаментальное  исследование  Ю. С. Сорокина  уделяет

калькам гораздо большее внимание, но и здесь основной упор делается на словообразовательные кальки, В этот период коли­чество словообразовательных калек (по сравнению с семанти­ческими) увеличивается. Основной источник словообразова­тельного калькирования — немецкий язык. Огромное коли­чество научной и прежде всего философской литературы в этот период переводится именно с немецкого языка. Теория Гегеля, его приверженцев и оппонентов вызывает в России широкий отклик. Переводы, пересказы, критические разборы и полеми­ка, разгоревшаяся вокруг новых идей, произвели на свет но­вую философскую терминологию. Значение старых, издавна существовавших терминов уточнялось; создавались, новые сло­ва, структурно-семантический прототип которых более или менее легко угадывается в их немецких корреспондентах. Естественные науки также вступают в новую фазу развития. Для второй половины XVIIIв. и начала XIXв. характерно детальное описание статичного объекта научного исследова­ния. Именно в этот период в европейских языках (в том числе и в русском) создается подробная научная номенклатура. Кни­ги этого периода, посвященные минералогии, ботанике, анато­мии, производят впечатление каталогов. С 30-х гг. XIXв. де­ло коренным образом меняется. Предмет науки теперь — функционирование ранее описанных объектов, их историчес­кое развитие во всей сложности и противоречивости. Демократическое движение середины XIXв. вызвало к жизни новую общественно-политическую лексику. Интересующая нас лексикологическая категория — кальки — и в этот период не была ведущей, процент калек в общем числе лексических новообразований незначителен, но количество их возросло, так как резко увеличился словарь науки в целом. Многие кальки, возникшие в этот период, прочно вошли в состав русского языка.

Со второй половины XIXв. и особенно к концу его набира­ет силу технический прогресс. В соответствии с этим увеличивается число технических терминов. Как и в научной терминологии, определённый процент здесь принадлежит калькам, однако создаётся  впечатление,  что  техническая  терминология редко обращается к калькированию.

  Кальки продолжают пополнять словарный состав рус­ского языка и поныне. С середины XIXв. калькируются, как правило, слова, возникшие в немецком, французском и анг­лийском языках. Роль отдельных языков то усиливается, то ослабевает. Мы уже говорили об увеличении калек с немец­кого образца в 30-е гг. XIXв, в связи с интересом к проблемам философии. Короче говоря, кальки и заимствования, сходны в одном: их источник — тот язык, на котором впервые было сказано новое слово в той или иной области. В свою очередь русский язык, из которого вплоть до середины XIXв. европей­скими языками заимствовались лишь экзотизмы, стал источ­ником заимствований и калек, как только русские ученые, техники, изобретатели и общественные деятели сказали новое слово в области науки, техники и социального устройства.

Кто  создает  кальки?  Для  любого  заимствования  нуженязыковой  контакт,  предполагающий  хотя  бы  минимальноезнакомство с чужим языком. Но если прямое заимствование доступно для человека, знакомого с чужим языком поверх­ностно, понаслышке, без овладения этим языком, то калька может быть создана лишь тем, кто- хорошо знает чужой язык, хорошо чувствует морфологическую структуру слова, семанти­ческие связи внутри словообразовательного гнезда и т. п. Зна­ние структуры чужого языка может быть стихийным, невербализованным, не облеченным в грамматические термины, но оно должно быть, иначе калькирование невозможно, иначе калькирующий не может осознать и передать средствами дру­гого языка образ, заложенный в калькируемый прототип. Ес­ли прямое заимствование делается устным путем, заимствован­ное слово может значительно отклониться от прототипа, ср. такие слова, как крахмал, лобзик, рулет, стамеска, фуганок, шпингалет. При прямом заимствовании внутренняя форма за­имствуемого слова игнорируется, при калькировании упор де­лается именно на нее. Поэтому ошибки, имеющие место при калькировании, возникают из-за неправильного морфологичес­кого членения слова или вследствие неверного понимания об­раза, положенного в основу номинации

Какая лексика чаще всего калькируется? Кальки часто встречаются в языке науки, реже в технике и бытовой лек­сике. Много калек в области общественно-политической лекси­ки и очень мало — в кулинарии и модах. Терминология кули­нарии и мод вообще предпочитает экзотизмы. Слабые попытки калькирования в этой области терпели крах.

***

  Отношение к калькам. Если калька давно вошла в язык, воспринимается носителями русского языка как исконно русское слово. Этому способствует четкость образа, положенно­го в основу номинации, мотивированность слова, словообразовательные связи внутри гнезда. То же самое можно сказать и о прямых заимствованиях. Так, заимствованное, но привычное слова проба воспринимается многими как исконно русское, а исконно русское слово лекало — как заимствованное. Поэтомукалька — категория в основном  этимологическая.

  Известны и в лингвистической литературе часто цитируют­ся выступления пуристов против новых заимствований. Но икальки вызывали подобную оппозицию. Так, Д. Голохвастов в „Голосе в защиту русского языка» (1845 г., с. 83) пишет: „Попытки юных и незрелых писателей эффектно передаватьновыми словами своего изобретения слова новейших иностранных языков большей частью остаются безуспешными. Таковынапр.:;(…) Журчащие потоки, которые змеятся (serpentent) подну свежих долин…» (камешек в огород М. IO. Лермонтова).

Хотя кальки в русском языке встречаются гораздо реже, чем прямые заимствования, известны периоды, когда калькирование усердно насаждалось (так, в частности, выражалась борьба с западным влиянием). Лингвистическая концепция А. С. Шишкова была в значительной степени попыткой навя­зать русскому языку большее количество калек, нежели это стихийно складывалось в языке. Однако и для самого Шишкова,  и для его оппонентов дело выглядело иначе.  Эксперимент Шишкова воспринимался как попытка вернуться к язы­ку допетровской Руси и воскресить то, что умерло естественным путем. Для такого восприятия были свои основания. Дело в том, что значительное количество калек из числа вошедших в русский язык и укрепившихся в нем к началу XIXв. имело в  своей  структуре  церковнославянские  компоненты  разного уровня — фонетические,  морфологические, лексические.  Для этого были свои причины. Русский книжный язык в большей степени, чем разговорный, допускает употребление церковно славянизмов, и причину этого явления ученые усматривают в диглоссии  предшествующего периода.  Кальки же    типично книжная категория, и если иногда кальки проникают в разговорный язык и просторечие, то это явление вторичное, вызван­ное общей тенденцией к демократизации языка, которую мы понимаем как процесс взаимного обогащения: в литературно книжную сферу устремляется поток разговорно-просторечной лексики,  а навстречу ему движется аналогичный  противоположно направленный поток — из книжной  сферы  в  просто­речную.

В XVIIIв., когда создавался ряд рассматриваемых нами калек, при выборе компонентов для нового русского слова, калькирующего иноязычный образец, предпочтение отдавалось более книжному (т. е. церковнославянскому варианту). Так, для передачи франц. influenceархаичное влияние предпочтено разговорному вливание. Эта тенденция обнаруживается и позже: чтобы калькировать нем. Wasserverdraeugung, выбрали форму водоизмещение (а не водовыпихивание). Если бы в эпоху Карамзина и Шишкова кальки создавались с меньшим упором на церковнославяниз­мы, то вполне вероятно, что сам спор принял бы другие формы и результаты его были бы иные. Во всяком случае характерен факт, что такие кальки, как кора ‘оболочка земного шара’, красавка ‘белладонна’, налет ‘оттенок’ и ряд других, ее имевших в себе церковнославянского элемента, вошли в рус­ский язык, не встретив никакого противодействия со стороны пуристов, и прочно закрепились на многие годы.

Складывается впечатление, что кальки возникают как. реакция на излишек заимствований, на слишком интенсивный их наплыв.  Так,  традиционная русская ботаническая терминология допетровского времени была достаточно детальной, когда речь шла о растениях, важных в хозяйственном или ме­дицинском отношении. Травники XVIXVIIвв. богаты по словнику. Но тщетно мы пытались бы найти в них названия растений, не идущих в пищу, не использовавшихся в лекар­ственных целях или не являющихся злостными сорняками. Лишь некоторые из них благодаря броскому внешнему виду (кувшинка, мухомор) привлекали к себе внимание и получали особое имя. В европейской ботанической литературе к се­редине XVIIIв. подавляющее количество известных растений было описано, систематизировано и снабжено латинским на­званием. С этимологической точки зрения словник латинских названий растений очень неоднороден. Сюда вошли как искон­но латинские названия, фиксируемые у классических авторов, так, и латинизированные названия нелатинской ойкумены. Многие растения получили названия в честь ботаников, ес­тествоиспытателей и вообще выдающихся лиц (линнея, турнефорция, глоксиния, кохия, лобелия). Авторы-составители рус­ских ботанических словарей оказались перед трудной задачей: нужны были русские термины не только для экзотических растений, но и для самых обычных, не привлекавших ранее ничьего внимания. Заимствования были неизбежны, ибо бота­ническая номенклатура скачкообразно выросла в десятки раз. И каждый автор ботанического словаря (или авторский кол­лектив) пытается оптимально решить эту задачу. Там, где калькирование возможно, предлагаются кальки. А так как за основу брались латинско-немецкие ботанические словари, то для калькирования русские ботаники могли выбирать между немецким и латинским прототипами. Часть новообразованных терминов оказалась неудачной, часть же калькированных еди­ниц прочно вошла в ботаническую номенклатуру. И поныне пользуются в ботанике кальками камнеломка, кровохлебка, лисохвост, страстоцвет. Аналогичная картина складывалась в анатомии, минералогии,» энтомологии, ихтиологии. При coздании русской научной терминологии в конце XVIIIв. каль­кирование было сознательным процессом, но закрепление в языке одних лексических единиц и отказ от других произошел стихийно.

***

Хотя кальки появляются как реакция на инвазию заим­ствований, их создание могло быть вызвано и иными при­чинами. Одна из них — „просветительская» — стремление раскрыть внутреннюю мотивированность термина и тем самым больше сообщить о новом понятии. и глубже раскрыть его смысл для всех тех, кто только знакомится с ним. (Об этом говорит Э. И. Чистякова в статье „Окказиональные слова-кальки» // РР, 1981, 5, 84—87.)

Это обычно бывает при первых сообщениях в печати о каком-либо открытии, в школьных учебниках, в научно-попу­лярной литературе и т. п.

***

Принято различать семантические и словообразовательные кальки. Под словообразовательной калькой понимается созда­ние нового слова (нового и с точки зрения значения, и с точки зрения звукового/буквенного оформления), не отмечавшегося ранее в языке, воспроизводящего как морфологическую струк­туру калькируемого прототипа, так и его семантику, причем новое слово создается из исконных (а не заимствованных) морфем.

Так, русский геологический термин напластование каль­кирует нем. Aufschichtung:

  немецкая  приставка  auf  переводится  русской  при­ставкой на-;

  немецкий корень —schicht— передается русским -пласт-;

  немецкий суффикс —ungпередается русским суффиксом -ание..

Или:  

Немецкое Goldsucherкалькируется русским золото искатель:

  нем. Gold— рус. ‘золото’,  

  нем. such(en) — рус. ‘иск(ать)’;

  нем. -еr — рус. ‘-тель’.

Однако такое точное — „морфема в морфему» -— кальки­рование мы видим не всегда. Так, нем. Minenwerferкалькируется словом миномет, не имеющим суффиксального соответ­ствия немецкому -еr. И наоборот, бессуфиксные немецкие су­ществительные Mehrkampf, Nachwort, Gleichgewichtкальки­руются русскими многоборье, послесловие, равновесие, имеющими в своей структуре суффикс.

  В отдельных случаях точное воспроизведение иноязычных морфем б их последовательности невозможно по причине структурных различий языка-донора и языка-реципиента. Так, в русском языке нет суффикса, который указывал бы на отсутствие признака, выраженного корнем, а в немецком есть (суффикс —los). Для передачи нем. —los пользуются русскими приставками без- и не-. Формально это искажает последова­тельность морфов первообраза, но позволяет вполне адекватно передать его семантику:

  нем. beweislos— рус. бездоказательный.

Существуют случаи, когда точное калькирование в прин­ципе возможно, однако оно не соблюдается. Так, суффикс –(e)nd, образующий в немецком, языке причастия настоящего времени, вполне переводим русским -ущ-, -ащ-:

  нем. lebensbejahend— рус. жизнеутверждающий,

  нем. weltumfassend— рус. мирообъемлющий,

  нем. Oberkommandierende— рус. главнокомандующий. Но достаточно часто вместо ожидаемого причастного суф­фикса мы видим в русской кальке суффикс прилагательного:

  нем. kornfressend— рус. зерноядный,

  нем. schnellschiessend— рус. скорострельный,

  нем. annaerend— рус, приблизительный,   нем. schattenliebend— рус. тенелюбивый.

В отдельных случаях при калькировании сложных слов меняется порядок калькируемых компонентов:

  нем. marmorweiss— рус. беломраморный,

  нем. nervenschwach— рус. слабонервный,

Иногда в русском языке сосуществуют  два  варианта:

 нем. schneeweiss— рус. снежнобелый и белоснежный. Суффиксу языка-донора  может  соответствовать  несколь­ко русских вариантов суффиксации:

  нем. Fuerer— рус. водитель,

  нем. Flieger— рус. летчик,

  нем. Entlader — рус. разрядник,

  нем,  Staubsauger    рус.  пылесос  (нулевая  суф­фиксация);

или:

  нем. aussehen— рус. выглядеть,

  нем. ausstrahlen— рус. излучать.

Вариативность суффиксов я префиксов вызвана их полной или частичной синонимией. Синонимия же цельнооформ лен­ных слов приводит к тому, что слово языка-донора может калькироваться двумя (или более) словами:

  нем, Ausschichtung— рус. наслоение и напластование (слова слой и пласт близки по значению);

Синонимы, появившиеся вследствие калькирования, разделяют судьбу, общую для всех синонимов. Полная синонимия

редка. Обычно появляются смысловые оттенки, приводящие к

семантической  дифференциации  (ниже  мы  остановимся  на

этом вопросе подробнее).

***

Говоря о поморфемном переводе, имеющем место при сло­вообразовательном калькировании, мы должны остановиться на следующем моменте. Прототипы словообразовательных ка­лек — слова многоморфемные, Словообразовательное кальки­рование словообразовательно нечленимого слова вообще невоз­можно. Структура словообразовательно калькируемого прото­типа должна включать, помимо корневой, как минимум одну аффиксальную морфему:

  приставку — нем. Untergrund(рус. подпочва), •суффикс — научнолат. pirola(рус. грушанка),

  вторую  корневую  морфему    нем.  Wasserfall  (рус. водопад).

Однако чаще представлены случаи, когда словообра­зующих морфем более чем две:

  нем. ab/ge/arbeit/et(рус. отработанный),

  нем. Un/ab/haeng/ig/keit(рус независимость);

при этом могут быть две корневые морфемы:

  нем. ein/seit/ig(рус. односторонний),

  нем. Welt/an/schau/ung (рус. мировоззрение).

Рассмотрим последний пример. В нем., Weltanschauungможно выделить четыре словообразующих морфемы: корневая welt-, префиксальная an-, вторая ‘ корневая sehau
, суффи­ксальная —ung. Русская калька в точности воспроизводит эту структуру (плюс соединительная гласная): мир-(о)-воз-зр-ение.

Аналогичную картину мы видим также в следующем случае:

  нем. hochentwickelt— рус высок-(о)-раз-ви-тый. Однако вряд ли в сознании калькирующего (а калька —

акт сознательного, а не стихийного словотворчества.) имело место такое, дробное членение. В сознании калькирующего немецкое слово распадается не на 4, а на 2 составляющие:

  Weltanschauungмиро-воззрение,

  hochentwickeltвысоко-развитый.

Поэтому оказалось возможным перевести нем, Wasserabteilung(4 словообразующие компонента) русским водоотвод (3 словообразующие компонента). В данном случае русская каль­ка не воспроизводит немецкого суффикса —ung. Есть и обрат­ные примеры: нем. Zeitvertreibимеет три словообразующие морфемы, а русская калька время-про-вожд-ение — четыре словообразующие морфемы. Русская калька оформлена суффиксом -ение, не имеющим в данном случае корреспондента в немецком прототипе калькирования.При калькировании сложных слов вторая часть может оформляться двояко:

1. При помощи существующего в момент калькирования цельнооформленного слова (с суффиксом или без суффикса):

  нем. Wind/motor— рус. ветро/двигатель,

  научнолат. intra/cellularis— рус. внутри /клеточный.

2. Вторая часть калькируется при помощи „препарирован­ной» основы (или корня), не существующей в виде цельно-оформленного слова:

  нем. Wasser/messer— рус. вода/мер,

  нем. Tonerde— рус. глино/зём,

В русском языке нет цельнооформленных существитель­ных мер, зем, ног, но соответствующие корневые морфемы представлены, в цельнооформленных словах мера, земной, нога. Отметим при этом, что в калькируемом прототипе вто­рую часть составляют цельнооформленные слова:

  нем. Wassermeaser— нем. Messer‘измеритель’, •  нем. Tonerde— нем. Erde‘земля’,

  научнолат. octopus— греч. pus‘нога’.

Следовательно, на „усечение» второго компонента русской кальки не было давления со стороны структуры, кальки­руемого- прототипа. Но, может быть, это имело место при калькировании таких слов, как:

  научнолат, olig/aemia— рус. мало/кровие,

  научнолат. pleni/lunium— рус. полно/луние, где рус. eвоспроизводит научнолат. —ia, —ium.

При рассмотрении проблем, связанных со словообразова­тельным калькированием, возникает вопрос о полукальках и неточных кальках. В лингвистической литературе эти понятия часто смешиваются. Однако их целесообразно разграничивать.Полукалька — это слово, в котором один из морфов каль­кируемого прототипа остается непереведенным:

  нем. Alpha/teilchen— рус. альфа-частица,

  нем. Amper/windung— рус. ампер-виток,

  нем. Gas/leitung— рус. газопровод, 

Часть таких полукалек составляют слова, где один из корневых морфов — имя собственное: ампер-виток, ватт-час). В других случаях без перевода остается морф, ранее заимствованный русским языком как цельнооформленное сло­во и в современном русском языке не имеющий исконно русского эквивалента (газообмен, газоосвещение, газопровод). Аналогичный случай — группа калек с компонентом метал ло-: хотя для названия металла в русском языке некогда существовало слово крушец, оно было утрачено и не привлека­лось для калькирования.

В полукальках капиталовложение, кредитоспособность, многофазный, энергоемкий непереведенная часть имеет корре­ляты в виде русских слов и в принципе могла бы быть переве­дена (например, элемент капитало- можно было бы перевести денъго-). Однако в данном случае заимствованным синонимам свойственна большая терминологическая определенность, поче­му им и отдано предпочтение при калькировании.

Не калькируются также названия греческих букв в таких полукальках, нового времени, как бета-частица, гамма-лучи,

хотя калькирование здесь в принципе возможно (ср. азбука алфавит). Попытки полного калькирования слов типа бета-частица не отмечены. По-видимому, этому препятствовало до­вольно широкое использование графического варианта этих слов ?-частица, у-лучи.

Однако не всегда явно заимствованный характер морфа го­ворит о полукальке. Так, слова с элементом радио-, на первый взгляд типичные полукальки, таковыми не являются:

  рус.-радио/волна — нем. Funkwelle, •  рус. радио/маяк — нем. Funkfeuer,

  рус. радио/молчание — нем. Funkstille,

  рус. радио /связь — нем. Funkverbindung.

Сущ. радио, известное в русском языке с 1918 г., еще ждет своей детальной этимологии. Словарь М. Фасмера его не ана­лизирует. КрЭС 1971. г. в статье радиола сообщает, что слово радио — производное от лат. radius‘луч’, но в каком языке произошла эта деривация, не указывает. Для настоящей работы важно подчеркнуть, что сущ. радио, подобно ‘слову газ, не имело в русском языке „русского» эквивалента, и приведенные выше немецкие слова невозможно было калькировать иначе. Поэтому радиоволна, радиомаяк, радиомолчание-, радиосвязь — полные кальки.’

Однако в нашем словаре представлены случаи, когда такое объяснение не удовлетворяет:

  нем. Flugzeug/traeger — рус. авианосец,

  нем. Wasser/kraft— — рус гидросиловой.

Нем.  Flugzeug  можно было бы  перевести  самолето-,  aWasser  вода-  (см.  многочисленные  кальки  с  начальным

водо-).  По-видимому,  в  эпоху  создания  калек  авианосец  и гидросиловой  важнее  было ‘ не  буквальное  калькирование,  а включение  этих  слов  в  лексические  группы  с  начальными компонентами авиа- и гидра-.

Непереведенной может оказаться не только корневая, но и префиксальная морфема. Ряд калькированных единиц с на­чальным анти-, инфра-, контр-, ультра- (см. Словарь) под­тверждает это. Характерной особенностью полукалек такого типа является то, что:

1.  Не переводятся префиксы-интернационализмы, с по­мощью которых возможна собственно русская деривация.

2.  Не переводятся только те префиксы, лексическое зна­чение которых близко к значению наречий. Мы не встретили случаев, где при переведенном корне остались бы непереведенныминемецкие префиксы ein-, ver— и т.

***

В отличие от полукалек, где одна часть не переведена, в неточных кальках переведено все, но одна из морфем переведена неверно:

  нем.  Blitzableiter    рус.  громоотвод:  нем.  Blitz‘молния’, а не ‘гром’;

  нем. Windbruch— рус. бурелом.: нем. Wind‘ветер’, а не ‘буря»;

  нем.  immergruen    рус.  вечнозеленый:  нем.  immer‘постоянно, всегда’, а не ‘вечно’.

При всей неточности перевода образ, положенный в основу номинации, передан верно. Рус. вечно и всегда часто выступа­ют как синонимы (ты вечно опаздываешь значит то же, что и ты всегда, опаздываешь плюс экспрессия). Гром и молния — явления, существующие только вместе, и в русском языке одно (гром) метонимически заменяет другое (молния): его гро­мом убило. В случае с названием класса животных ластоногие произведена удачная замена первой части калькируемого прототипа: в русском языке оказался специальный термин ласт для названия видоизмененных конечностей морских млеко­питающих.

Частичная синонимия русских глаголов бить и ломать позволяет близко к смыслу перевести нем. panzerbrechend (brechen‘ломать’) прилагательным бронебойный.

  нем:, Rechtskunde— рус. правоведение.

Нем, Kundeимеет значение ‘известие, весть’; kuenden— ‘извещать, ставить в известность’; kundig— ‘знающий, ведаю­щий’; Kuudschaft— ‘сведения’. Это словообразовательное гне­здо соотносимо с рус. ведать ‘знать’ и производными от него, поэтому передача нем. —kundeрусским -ведение вполне оправ­дано. Элементы -ведение, -знание, -логия, -словие близки по значению и служат для образования слов, означающих ту или иную отрасль науки. При их помощи могут образовываться собственно русские слова {мерзлотоведение, лермонто-ведение).

Словосложение известно и русскому, и немецкому языку (поэтому и возможно словообразовательное калькирование). Но в отличие от немецкого языка, где может складываться не­сколько основ, в русском языке преобладают двуосновные сло­жения. Трехосновные русские слова воспринимаются как не­оправданно громоздкие (древневерхненемецкий, звероящеро-подобный). Поэтому при переводе „длинных» немецких слов прибегают к словосочетанию:

  нем. Kupfer/schmelz/ofen— рус. печь для плавки меди, медеплавильная печь;

  нем. Hoch/gebirgs/flora— рус. высокогорная флора;

  нем,  Hoch/frequenz/strom    рус.  ток  высокой частоты, высокочастотный ток.

Русские прилагательные медеплавильный, высокогорный, высокочастотный можно рассматривать как кальки нем. Kupferschmelz-, Hochgebirgs-, Hochfrequenz-. Но русские слож­ные прилагательные такого типа могут быть и собственно русскими словами, образованными на базе словосочетаний плавить медь, высокие горы, высокие частоты. В пользу того, что прилагательные медеплавильный, высокогорный, высокочастотный — кальки, говорит их терминологический характер и исключительно книжная сфера «их употребления.

***

Если калька прижилась в языке, она довольно быстро об­растает производными. От существительных-калек автомати­чески образуются прилагательные.  От  прилагательных-калек возникают существительные с суффиксом -ость. Что предста­вляют из себя такие производные с этимологической точки зрения?

Относительно ряда слов нет никаких сомнений, что одно из них — калька, а другое — уже русское производило от этой кальки. Так, носорог — калька научнолатинского rhiltocerue, aносорожий — русское производное, белоснежный — калька нем. schneeweiss, а белоснежность — собственно русское производное. Однако это не всегда очевидно.

Для современного русского языка сущ. водород, кислород представляются первичными, а прил. водородный, кислород­ный — производными. Однако данные памятников говорят о другом» Прилагательные водородный, кислородный фиксиру­ются значительно раньше существительных водород, кислород (см. Словарь). В XVIIIв. вместо привычных водород, кислород говорили водородный газ, кислородный газ.

Еще больший разрыв во времени у прил. сверхчелове­ческий и сущ. сверхчеловек. Здесь мы имеем дело скорм всего с разделенными во времени и не зависящими друг от друга актами калькирования.

Анатомический термин голеностопный отмечается уже под 1859 г., а образованное от него путем редеривации сущ. голеностоп 1, ‘голеностопный сустав’; 2. ‘специальный носок для фиксации голеностопного сустава, предотвращающий рас­тяжение связок у спортсмена’ — более чем на сто лет позже (в Словаре новых слов 1984 г.).

Аналогичная картина у калек с суффиксом -ние, -ение. Исконные слова с этим суффиксом предполагают изначальный глагол, но у калек почти всегда первично существительное (сущ. напластование появилось раньше, чем глагол напласто­вать, воспроизведение — раньше, чем воспроизвести, воспро­изводить (см. Словарь).

Поэтому логично считать калькой то переводное слово, которое раньше появилось в языке. Однако следует помнить, что „появилось в языке» и „зафиксировано. в памятнике» — это не одно и то же. К тому же нами расписаны не все тексты XVIIIXXвеков. К сожалению, даже такой замечательно полный и в высшей степени квалифицированный труд, как Словарь русского языка XVIIIвека, не включает некоторых текстов представляемой им эпохи. Вследствие этого мы были вынуждены в ряде случаев давать две словарные статьи на близкородственные слова-кальки: боеспособность и бое­способный, восприимчивость и восприимчивый и т. п. Иногда нам представлялось целесообразнее давать такие пары внутри одной статьи (добрососедский добрососедство, планомер­ный планомерность, утонченный утонченность).

Итак, при создании словообразовательной кальки возни­кает новое слово. Его новизна носит двоякий характер. Во-пер­вых, появляется некое новое значение. Во-вторых, для его вы­ражения создается новый, не существовавший ранее в языке, звуковой комплекс.

При возникновении семантической кальки нового звуково­го комплекса не создается. Используется уже существующее слово, но одно из его переносных значений появляется в ре­зультате заимствования из иностранного языка.

Здесь важно подчеркнуть, что при семантическом кальки­ровании заимствуются только переносные значения слова.

Однако появление переносных значений возникает не толь­ко в результате калькирования. Переносные значения естест­венно возникают в процессе функционирования языка. Пере­носных значений бывает одно или несколько, иногда много. Как определить, которое из них возникло в результате семан­тического калькирования?

Это задача непростая. Удачные семантические кальки, дав­но вошедшие в русский язык и ставшие привычными для но­сителей (и особенно те из них, которые покинули чисто книж­ную сферу и проникли в разговорный язык), выглядят как продукт собственно русской деривации. По каким признакам определяется семантическая калька?

Основной признак — резкое, скачкообразное изменение значения, не мотивированное предшествующим развитием се­мантики слова. Так, ничто не подготавливало развития у сущ. утка значения ‘газетная выдумка, пущенная для произведе­ния сенсации; вздор, чепуха, заведомо ложное сообщение’. Русские прил, правый и левый имеют основным значением пространственную ориентацию относительно говорящего; их собственно русские семантические производные (переносные значения) связаны с понятиями права, справедливости, пра­вильности. При этом прил. правый (и его производные) имели положительную коннотацию, а левый — отрицательную (левые деньги, левак, продать палево и т. д.). Достаточно неожиданно и наперекор многовековой традиции левый и правый поменяли коннотацию на противоположную, став политическими терми­нами. Одного этого было бы достаточно, чтобы заподозрить иноязычное семантическое влияние. Но в данном случае история политико-публицистического значения прил. левый и пра­вый в связи с событиями общественной жизни Франции прош­лого века достаточно известна, и факт семантического кальки­рования не вызывает сомнения.

Другим характерным признаком, семантической кальки может быть возрождение архаичного слова в новом значении.» Классическим примером может служить общеизвестная калька влияние. В XVIIIв. отмечается вариант этой кальки — слово втечение, конкурировавшее со словом влияние вплоть до второго десятилетия XIXв. Однако предпочтение в конце концов было оказано варианту с архаичным корнем. Сюда же, по-видимому, следует отнести и слово зияние ‘стечение глас­ных звуков’. К к. XVIII— н. XXв., когда возникла эта каль­ка, сущ. зияние уже не употреблялось в своем исконном значении ‘зевание’. Тем не менее именно оно было избрано для передачи латинского поэтико-лингвистического термина hiatus(букв, ‘зевание’). То же самое следует сказать и о слове ток. В настоящее время его исходное значение ‘течение’ почти забыто. В начале XIXв. сущ. ток уже вытеснялось словом те­чение. Но именно слово ток было выбрано для передачи „электрического» значения нем. Stromи франц. courant. Калька найдена чрезвычайно удачно. Слово ток ‘поток электри­ческой энергии’ прочно вышло в язык.

Однако такое предпочтение архаичному и подчеркнуто книжному варианту при калькировании было характерно для XVIII— первой половины XIXв. Со второй половины XIXв. при калькировании уже не обращаются к книжной архаике (возможно, потому, что она из средства создания торжествен­ного стиля превратилась в орудие юмора).

И архаичность, и скачкообразность не являются исчер­пывающими признаками. У целого ряда слов переносное зна­чение могло развиться как в результате калькирования, так и вследствие органического развития переносного значения. Осо­бенно это относится к тем случаям, когда образ, заложенный в основу семантического преобразования, прозрачен и понятен. Так, барабан (цилиндрическое основание купола), ветка (же­лезной дороги), клещи (вид окружения), сеть (телефонная), чашечка (цветка) могли бы развиться и на русской почве, без всякого иноязычного влияния. Чтобы обнаружить кальки­рованный характер этих лексических единиц, нужно просле­дить возникновение каждого конкретного слова. Поясним это на истории ботанического термина пыльца.

В некоторых случаях о семантических кальках можно узнать из отзывов пуристов, при которых произошло кальки­рование. Мы не будем повторять здесь часто цитировавшиеся строки адмирала А. С. Шишкова, пытавшегося искоренить да­же удачные кальки, появившиеся в его время, но еще недоста­точно освоенные. Приведем менее известное и более благо­желательное к калькам мнение Е. Станевича, автора „Способа рассматривать книги»: „…хотя я и не хочу ставить слов по значению их на языке французском, однако употребляю, как на приклад: здравый вкус, шаг к благополучию, блистатель­ная надежда, блестящая цель, лестные строки и проч.» (1.808 г., с. 19).

А о калькированном характере слова провалиться ‘потер­петь неудачу на экзамене или при выступлении на сцене’ мы

узнаем из пометы, которой сопровождается фиксация этого глагола в Словаре Даля (1882, 3, 471): „Провалиться, с немц. не выдержать испытания в науках, осесться, подломиться».

Итак, перед нами свидетельство современника и высококвалифицированного лексикографа: источник семантического сдвига следует искать в немецком языке.

Когда произошел этот сдвиг? Мы находим глагол провалиться в значении ‘потерпеть неудачу’ уже в „Рудине’ И. С. Тургенева (1856 г.). Автор так описывает успехи в учебе своего персонажа: „Самоучка не из любви к науке, Пигасов в сущности знал слишком мало. Он жестоко провалился в диспуте…» (гл. 2).

Критик Аполлон Григорьев пишет о герое „Маскарада» М. Ю. Лермонтова: „Арбенин с своими необузданно самолю­бивыми требованиями провалился в так называемом свете…» („Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» 1859 г. — Григорьев Двухтомник, 2, 90).

В журнале „Русское слово» 1859 г. сообщается о неудач­ном выступлении фокусников: „Один из них … торжественно провалился,  т. е.  не имел  решительно  никакого  успеха»  (4,Смесь, 109).

Любопытно, что в двух последних цитатах слово провалил­ся дано курсивом, т. е. автор как бы привлекает внимание к тому, что оно дано в каком-то новом, необычном значении; в последней цитате это значение к тому же поясняется.

Какой же немецкий глагол послужил источником семан­тического изменения у русского провалиться? Ответ на это мы находим в письме Н. П. Огарева В. П. Боткину 1843 г. Он пишет, что гоголевские „Игроки» „…в Петербурге durchgefallen» (Огарев „О литературе и искусстве», 197).

Нем. durchfallenимеет прямое значение ‘упасть во что-то, сквозь что-то’ и одно из переносных — ‘потерпеть неудачу’. Именно оно и было калькировано в русском языке. Это подтверждается и другими свидетельствами. Так, Н. И. Греч в „Парижских письмах» (1847 г., 241) сообщает: „На театре Gaiteупала с грохотом Памела Жиро, драма Бальзака». Позже бы сказали с треском провалилась. А Известный композитор и музыкальный критик А. Н. Серов пишет: „…воспитанники консерваторий… сговорились во что бы то ни стало уронить „Весталку»» (Серов, 1, 102 — 1852 г.).

И упасть, и уронить в этих примерах хорошо коррес­пондируют с переносным значением нем. durchfallen.

Сущ. провал „неудача, фиаско» крах» появилось позже, Оно не фиксируется вторым изданием Толкового словаря В. И. Даля, которое мы цитировали выше. Здесь есть слово провал в „театральном» значении» но оно совершенно другое: „Провал, в театре, подполье, люк, западня, чрез которую иног­да являются и исчезают актеры» (1882, 3, 471).

Мы подробно остановились на глаголе провалиться, так как здесь можно четко проследить, на основании чего можно сделать заключение о факте семантического калькирования. Это и прямое свидетельство специалиста-лексикографа (случай для калек нечастый), и варьирование лексемы и языке-реципиенте (упасть провалиться), и графическое выделе­ние необычно употребленного слова в тексте (курсив, кавычки, разрядка), итолковательное пояснение (см. цитату на „Русской речи»).

Примеры такого рода можно было бы умножить.

***

Рассмотрим семантические кальки барашки ‘мелкие обла­ка’, клетка ‘мельчайшая структурная единица живой ткани’, кобылка ‘деревянная подставка под струны у некоторых ин­струментов’. Все три слова имеют уменьшительный суффикс, которому мы находим соответствие в калькируемых, про образах: нем, Schaeffchen, научиолат. cellula, франц. chevalet.

Но уменьшительный суффикс в объекте калькирования может и отсутствовать:

  коронка  ‘металлическая  оболочка»  Предохраняющая зуб  — нем. Krone— или франц. couronne;

  куколка ‘стадия развития насекомого — нем. Puppe;

Примеры можно продолжить, таких случаев гораздо боль­ше, чем примеров первого рода, где русская калька точно вос­производит уменьшительный суффикс калькируемого прото­типа.

Скорее всего это связано с тем, что русская семантическая деривация охотно пользуется именно диминутивами для пере­дачи переносных значений (бровка тротуара, головка болта, горлышко бутылки, носик чайника, спинка дивана).

Именно поэтому мы не можем однозначно указать как прототип калькирования русского существительного глазок ‘почка для прививки’ научнолатинское oculus(с уменьшитель­ным суффиксом) и не упомянуть в качестве возможного прооб­раза немецкое Auge(не имеющее уменьшительного суффикса).

Возможно, что по той же причине калька ветка (жел.-дор.) вытеснила более раннюю кальку ветвь (прототип калькирования — нем. Zweig, без уменьшительного суффикса).

Однако есть и такие семантические кальки, где неди­минутивной словообразовательной структуре прототипа со­ответствует русское слово без уменьшительного суффикса барабан, башмак, плечо, таз и т. п., см. Словарь).

В отличие от словообразовательного калькирования,  при семантическом  не  может  быть  ни  полукалек,  ни  неточных

калек.

Казалось бы, в свете всего вышесказанного очень простоотличить словообразовательную кальку от семантической: новое содержание при старой звуковой оболочке — семанти­ческая калька, новое содержание при новой звуковой обо­лочке — словообразовательная калька. Однако в ряде случаев возникают затруднения.

Мы говорили выше о полукальках, т. е. о словах с непереведенным морфом. К таким словам относятся и прилагатель­ные  центробежный  и  центростремительный.  Вторая часть этих прилагательных переводилась весьма разнообразно, но были попытки калькировать и первую часть русским средо-. Все это привело к созданию большого количества вариантов (см. Словарь), какое-то время сосуществовавших, но потом уступивших место современным терминам центробежный и центростремительный. Однако иногда полное вытеснение вариантов не происходит. В языке остаются две кальки одного и того же прототипа.

В очень редких случаях они бывают полными синонимами (безупречный, безукоризненный, наслоение папластова кие). В большинстве же случаев варианты кальки приобретают новые оттенки значения (уже на русской почве) или различа­ются лексической сочетаемостью. Так, русские слона вольномыслие и свободомыслие калькируют немецкое Freidenkerei (frei‘вольный, свободный’, denken‘мыслить’). Но значение их различно: вольномыслие — это ‘скептическое отношение к ре­лигиозным верованиям и господствующим идеям’, а свободо­мыслие — это ‘широта взгляда, независимый образ мыслей’. Так же разошлись значения слов трудоспособность и работа способность (оба калькируют нем. Arbeitsfaehigkeit): в момент возникновения это были полные синонимы и означали ‘способность к работе’, впоследствии же значения этих слов диффе­ренцировались. Сейчас работоспособность — это ‘способность много и плодотворно работать’, а трудоспособность — ‘состояние здоровья, позволяющее человеку работать.

Говоря о кальке, словообразовательной или семантической, мы все время подчеркиваем, что это передача исконными средствами иноязычной семантики (или семантики и структу­ры). Однако слово исконный употреблено здесь не совсем точ но. Так,, в русском языке для калькирования употребляются не только исконные русские слова, но и заимствования. Однако для этого необходимо, чтобы заимствование было хорошо освоенным.

Так, в. середине XVIIIв. иноязычное кристалл пытались калькировать словом хрусталь, этимологически тоже ино­язычным, но давно освоенным (до такой степени, что в созна­нии многих говорящих оно воспринимается как родственное глаголу хрустеть и прилагательному хрупкий). Эти калька существовала почти столетие, прежде чем окончательно уступила заимствованию кристалл.

Словообразовательная калька судоверфь име­ет вторым компонентом заимствованное слово верфь. Однако слово верфь заимствовано из голландского языка на рубеже XVIIXVIIIвв., а калька судоверфь имеет прототипом немец­кое слово.

Все это заставляет задать вопрос: а какое время необ­ходимо для того, чтобы считать слово освоенным? В нашем случае это конкретно приводит к необходимости решать вопро­сы типа: является ли, например, прилагательное ультрафиоле­товый полукалькой нем. ultraviolett (ultra— ‘ультра’, violett‘фиолетовый’)? Или это прямое заимствование, переоформлен­ное, как и все изменяющиеся по формам прилагательные, на русской почве? Самая ранняя из имеющихся у нас фиксаций этого прилагательного в русских текстах — 1865 г. (Г. И. Мо­розов „О солнечном спектре», с. 147). К этому времени прилагательное фиолетовый было вполне освоенным словом (известно с 1732 г., см. Биржакова, Воинова, Кутина, 400).

Существуют ряды словообразовательных калек с повторя­ющимся элементом. Их легко заметить в словаре. Это слова с начальным  много-,  ново ,  одно-,  перво-,  само-,  сверх-  и  др. Регулярно повторяться может и второй элемент сложений: -ведение, -видный, -образный, -устойчивый, -цвет. Первона­чально слова с этими элементами возникли как кальки, но став привычными, в языке, они послужили моделью для собственно русских новообразований. Так, есть все основания полагать что слова многостаночница, пушкиноведение, самиздат,, самоцензура — собственно русские. За ними стоят явления русской жизни, и если мы даже найдем структурно-семантический аналог какого-то из этих слов в немецком или английском языках, то мы вправе предположить, что здесь имело место калькирование с русского прототипа.

Однако такое помодельное образование возможна и для других случаев. Если создается перевод книги или статьи по совершенно новой отрасли знания или содержание их пе­ресказывается в рецензии, обзоре и т. п., то новые термины этой науки, естественно, заимствуются или калькируются. Но наивно было бы предполагать, что при наличии врусском языке слов одноатомный, двухатомный (допустим, возник­ших в результате калькирования) для создания термина трех­атомный нам обязательно понадобилось бы французское triatomique. Поэтому не надо забывать, что в ряде случаев, указывая на прототип калькирования, мы указываем лишь на наличие структурно-семантического соответствия. Отчасти вследствие этого ряд статей в нашем словаре сопровождается оговорками „возможно» или „по-видимому».

Другой причиной таких оговорок является интернацио­нальный характер ряда научных ‘ терминов {антитело, внутриатомный, глухонемой, инфракрасный). Равновероятны­ми прототипами калькирования иногда представляются немец­кое и научнолатинское или французское и научнолатинское слово (бесформенный, вечнозеленый, золотоцвет). Здесь уместно поговорить о научнолатинской лексике вообще, поскольку для значительного процента калек, рассматривае­мых в нашем Словаре, мы предполагаем именно научно-латинский прототип. Чаще всего это термины биологии, меди­цины и фармакологии.  

Мы говорили выше о латыни как языке науки опреде­ленного периода. Однако с развитием науки терминов класси­ческой латыни оказалось недостаточно, и ученые были вы­нуждены вводить слова, искусственно составленные ими из латинских и древнегреческих морфем (корневых и аффиксаль­ных). Но составители таких новыхнаучнолатинских терминов были носителями живых европейских языков и при создании новых терминов сознательно или бессознательно вносили эле­менты образной системы родного языка во вновь создаваемое „латинское» слово, то есть в той или иной степени кальки­ровали на латынь слова своего природного языка. В ботанике известен термин sempervirens(вечнозеленый). В немецком Языке есть прилагательное immergruen. В классической латы­ни не фиксируется слово sempervirens(букв, ‘всегдазеленый’), но есть прилагательное sempervivus(букв, ‘всегдаживой’). Ис­кусственный термин sempervirensвпитал в себя и немецкий, и латинский образ. Но что послужило прототипом не вполне точной русской кальки вечнозеленый — немецкое ли immergruenили научнолатинское sempervirens— однозначно утверждать невозможно. По-видимому, и то и другое.

***

Калькированная лексика носит, как правило, подчеркнуто книжный характер. Это естественно, так как калькирование чаще всего имеет место в научной литературе. Однако не­которые слова разговорной речи, будучи собственно русскими образованиями, у истоков своего возникновения имели, как это ни странно, кальку.. В прилагаемом словаре калек время от времени встречаются слова, которые мы квалифицируем как собственно русские. Сюда относятся такие сущест­вительные, как богомол (насекомое), броненосец (животное), буревестник, замок (свода, архит.), первоцвет.

***

Во многих словарных статьях нашего Словаря приводятся варианты калькирования. Выше мы говорили, чем вызывает­ся такая вариативность. Это наличие в языке синонимов, кор­невых и аффиксальных; это возможность перестановки компо­нентов сложения; это полная калька и полукалька, точная и неточная калька и др. Мы старались также указать случаи употребления прямого заимствования там, где в конечном счете победила калька.

Мы хотели бы также отметить ряд случаев, когда делалась попытка калькирования иноязычного слова, но калька не при­жилась в русском языке и уступила место прямому заимство­ванию. Сейчас такие попытки калькирования вызывают улыб­ку, и кажется совершенно очевидным, почему они потерпели фиаско. Но это психологический эффект ретроспекции. Каждое новое слово, будь то заимствование, калька и даже собственно русское производное, в момент первого появления в языке встречается настороженно и часто неприязненно (и не одними только пуристами). Сейчас автобус — самое обыкновенное и нейтральное слово, но были возражения и против него:

„По дороге движется, возбуждая общее внимание, громад­ный мотор-дилижанс, который уже успели окрестить безвкус­ные писаки уличных газет диким словом „автобус».

Поэтому не следует забывать; что у отвергнутых в пользу заимствования неудачных калек ‘тоже был шанс попасть в язык. Такие кальки иногда используются писателям и в исторических повестях и романах, а это свидетельствует о стили­стической выразительности этих слов. Но чаще всего или прос­то забыты. Приведем несколько примеров.

ГЛИЦИНИЯ. В форме глицина известно с 1795 г. (Сл. ботани­ческий 1795 г., 47). И. Мартынов в Словаре 1826 г. калькиру­ет: „Glycine, сладимка» (греч. glykys‘сладкий’). Ср. другие по­пытки калькирования: в упомянутом выше Словаре ботаничес­ком 1795 г., 47 читаем: „Glycine. Глицина, счастливка». В „Са­доводстве» В. А. Левшина 1808 г., 4, 35: „глицина, или щаст-ливица». Слова счастливка и щастливица возникли и резуль­тате ложноэтимологического сближения с нем. Glueсk ‘счастье’.

Бездарное время родит бездарные новые слова. Глупое слово „автобус» совершенно не подходит к этому блестящему, элегантному сооружению» („Голос Москвы» 1907 г., № 142, 2).

Примеры можно было бы значительно умножить. Но и этих десяти примеров достаточно, чтобы показать сходство процессов при удачном и неудачном калькировании: та же вариативность в суффиксальном оформлении, та же возмож­ность ложной этимологии, та же апелляция к архаике, то же стремление раскрыть внутреннюю форму слова, та же переста­новка компонентов сложения. Проанализировав около пятисот заимствований, сопровождавшихся кальками, в дальнейшем отвергнутыми языком, мы не смогли обнаружить признаков, по которым эти кальки подлежали забракованию. Можно толь­ко констатировать  факт, что в одних случаях  предпочтение

оказано калькам, а в других — заимствованиям.

Некоторые статьи настоящего словаря имеют помету «собственно русское». Действительно, как цельнооформленные слова они возникли на русской почве. Но их появлению предшествовал буквальный перевод иноязычной лексической единицы, оформленный не как слово, а как словосочетание.

Так, например, слово белковина (в отличие от синонима белок) образовалось универбацией словосочетания белковое вещество, точно (но в два слова) переводящего нем. Eiweissstoff: Eiweiss‘белок (яичный)’, Stoff‘вещество, материя’.

Аналогичный пример — русский анатомический термин брыжейка. Он образован стяжением терминологического соче тания брыжейная плева (или брыжейная кожа, брыжейная железа), переводящее нем. Gekroese1. устар. брыжи; 2. анат. брыжейка. СлРЯ XVIIIв. (2, 148) фиксирует семан­тическую кальку этого слова — брыжи „брыжейка», не закрепившуюся в русском языке.

Таких примеров довольно много: бугорчатка, глазница, грушовка, зоосад, известняк, печеночница и др.

Семантическое влияние иноязычного термина имело место и в таких словах, как зоонимы броненосец и буревестник, где морфемы брон(я) и бур(я) соотносимы соответственно с исп. armad(illo), нем. Sturm(vogel), научнолат. procell(aria), но мор мефы -посец и -вестник отсутствуют и представляют собой элементы русского словотворчества.

Наконец, имеется ряд прилагательных, сложное морфоло­гическое строение и терминологический характер которых за­ставляют предполагать кальку, но которые при ближайшем рассмотрении таковыми не оказываются. Мы имеем а виду слова типа редкоземельный, соединительнотканный и т. п., образованнные в русском языке на базе терминологических словосочетаний редкие земли, соединительная ткань, которые являются фразеологическими кальками соответственно нем. selteneErdenи научнолат. telaconjunctiva.

Таким образом, слова, помещенные в Словарь с пометой собственно русское, имеют косвенное отношение к калькам, так как произведены от фразеологических калек или испытали на себе семантическое влияние соответствующих иноязычных терминов.

***

Итак, не все слова, похожие с первого взгляда на кальки, являются кальками. Некоторые из них, как мы только что по­казали, косвенно связаны с кальками, но не все. Рассмотрим для примера некоторые случаи.

МИНОНОСЕЦ. Собственно русское: нем. Torpedoboot(сложе­ние Torpedo‘торпеда’ и Boot‘лодка’), франц. torpilleur(суффиксальное производное от torpille‘торпеда; мина’). Образовано сложением основ сущ. мина и глагола носить. Отмечается в Энц. cл. Бр.—Ефр. 1892 г., 7, 187.

Сущ. МИНОНОСКА появилось раньше: по ССРЛЯ оно отмечается в „Петербургских письмах» В. М. Гаршина. Образовано стяжением словосочетания миноносная шлюпка (отмечается в письме В. В. Стасова В. В. Веращагину 7 мая 1378 г. — Переписка Верещагина и Стасова, 226), которое переводит нем. Torpedoboot(см. выше).

Примеры можно было бы продолжить. Так, для слова торпедоносец, скорее всего, моделью послужило рус. миноно­сец, а не нем. Torpedoboot, тем более, что рус. торпедоносец — это и судно, и самолет, вооруженные торпедами, тогда как для последнего в нем яз. используется слово Torpedoflugzeug(букв, торпедосамолет).

***

Предлагаемый ниже словарь включает в себя лексические кальки. Не менее интересны кальки фразеологические, но в настоящей работе мы их не рассматриваем. Однако в наш Сло­варь включены некоторые слова, которые попали в язык вследствие фразеологического калькирования и лишь позже стали  выходить  за  пределы  фразеологизма.  Так,  утка  „за-

ведомо ложные слухи; дезинформация», по-видимому, связана с такими фразеологизмами, как газетная утка, пустить утку. С устойчивыми терминологическими словосочетаниями связаны слова кора (1) и кора (2): кора земного шара, кора головного мозга, сущ. коронка — со словосочетанием зубная коронка и т. п. Как правило, здесь мы имеем дело с семанти­ческим калькированием одного из элементов устойчивого словосочетания. Именно с этим связано то, что для ряда слов (обычно семантических калек) мы вынуждены давать значение или указание на сферу употребления. Однако наш Словарь не является словарем толковым, поэтому полная развернутая и исчерпывающая дефиниция отсутствует и мы ограничиваемся лишь краткими указаниями на то значение, о котором идет речь, во избежание возможных недоразумений.

В заключение суммируем основные положении

Кальки возникают в процессе межъязыковых контактов, когда прямое заимствование почему-либо нежелательно.

Создание кальки — акт сознательного лексического твор­чества; закрепление кальки в языке или ее утрата происходят стихийно.

Словообразовательные и семантические кальки имеют общую цель — передать средствами языка-реципиента образы, положенные в основу номинации в языке-доноре.

Словообразовательно калькируются только производные слова.

Семантически калькируются переносные значения слов.

Укрепившиеся в языке кальки воспринимаются носителя­ми языка как исконные слова данного языка; их неорганич­ность ощущается лишь краткое время после их появления.

Кальки, рассмотренные в настоящем Словаре, носят чаще всего книжный характер или являются элементами различных терминосистем. Проникновение, некоторых из них в разговор­ную сферу обусловлено теми же причинами, что и у прямых заимствований.

Кальки и прямые заимствования находятся во взаимодей­ствии: калька может вытеснить прямое заимствование, но есть и противоположные случаи, когда при наличии кальки более жизнеспособным оказывается заимствование. В ряде случаев, когда калька и заимствование сосуществуют, в них происходят те же процессы, которые характерны для синонимов.

Калька — категория в основном этимологическая.

Калька в переводе с одного языка на другой

Калька (французское calque) в языкознании, лингвистике и переводоведении – слово или выражение, построенное по образцу соответствующих слов и выражений чужого языка путем точного воспроизведения (копирования) их смысла средствами родного языка. Появление калек обычно связано с резким увеличением числа прямых заимствований иностранных слов и проявляется как реакция на это явление.

"Точно" - это какая часть речи?Вам будет интересно:“Точно” – это какая часть речи?

Калька не может быть переведена односложным словом. Порядок слов в исходном языке должен быть соблюден и в заимствующем языке.

Считающееся классическим: калькирование – перевод на английский язык слова skyscraper (буквально, “небо скребущий”) и русское небоскреб.

Принято говорить, что при калькировании у слова используется внутренняя (термин языкознания), а не его видимая форма (оболочка).

Нахлебник – это всякий, кому помогают житьВам будет интересно:Нахлебник – это всякий, кому помогают жить

Калькирование в переводе особенно часто применяется для терминов (специальных слов в одной области знания). Например, немецкое calorifer (буквально, “жар несу”) и русское калорифер.

Но калькировались слова не только путем словосложения. Существует еще и «двухступенчатое» калькирование. Его можно наглядно объяснить на примере словосочетания именительный падеж:

а) В греческом языке – это onomastike ptosis от onoma – «имя» pipto – «падаю».

б) В латинском языке – это nominativus casus от nomen – «имя» cado – «падаю».

в) Русский язык: именительный падеж – от слов имя и падать.

Калькирование, как один из способов перевода фразеологизмов

Существует множество способов перевода фразеологизмов (или устойчивых сочетаний слов) на другие языки.

Первый – замена его фразеологическим аналогом или эквивалентом, который полностью соответствовал бы по смыслу исходному фразеологизму и основывался бы на том же общеизвестном художественном образе. Примеры такого перевода – это такие словосочетания, как Ахиллесова пята, нить Ариадны, лить крокодиловы слезы, все кошки ночью серы и подобные им.

Куртина - это что такое? Значение слова и его происхождениеВам будет интересно:Куртина – это что такое? Значение слова и его происхождение

Второй способ – подбор фразеологического аналога, который совпадает по смыслу, но основан на другом образе. Примером может служить английское not for love or money (буквально, ни за любовь, ни за деньги) переводится на русский как «ни за что на свете», «ни за какие коврижки».

Третий способ – описательный перевод, который возможен, если в заимствующем языке нет ни эквивалента, ни аналога и прием калькирования в переводе просто невозможен. Английское when the cat is away, the mice will play (буквально, когда кот уходит, мыши играют) можно перевести как “когда хозяина нет, слуги баклуши бьют” или «когда начальства нет, сотрудники делают, что хотят», или по-другому, в зависимости от контекста, откуда взято выражение.

Четвертый способ – контекстуальная замена, когда при переводе используется русский фразеологизм, не совпадающий по значению с английским, но в данном конкретном тексте передающий его значение. Английское I am a poor hand at advice означает буквально «я слишком беден, чтобы советовать», а переводится, как «я не мастер давать советы».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Adblock
detector